В этой теме нет ответов

[ПаРом]

А.Литвинов

Л О С И


Моему знакомству с будущим другом Николаем в отроческие годы я обязан в первую очередь, как это ни странно прозвучит, Никите Сергеевичу Хрущёву. Правильно ли поступал наш тогдашний правитель-волюнтарист, нет ли – судить я именно здесь не берусь. Но факт затеянных им в Союзе глобальных мероприятий по переселению людей из малых, так называемых «неперспективных» деревень, в более крупные подтверждаю и свидетельствую, ибо родины моей, западной Брянщины, чаша сия отнюдь не минула. Вот так в одночасье по «добровольно-принудительному» принципу прекратила своё существование в наших местах маленькая, в одну кривую улочку, лесная деревенька Ятвиж. Не ведаю, куда разбросало остальных жителей, а семья Торбиков поселилась в нашем довольно крупном и развитом по тому времени селе. Говорят – свой свояка видит издалека. Ну а в непосредётвенной близости – как не распознать в ставшем моим одноклассником диковатом, на редкость норовистом, ершистом и своевольном хлопце общие интересы? Одновременно зарождающаяся в нас обоих смутная тяга ко всему охотничьему и легла тогда первым кирпичом в фундамент нашей многолетней дружбы. Считаю, однако, уместным вспомнить – до этого мы несколько раз жестоко, до кровавых соплей, квасили друг другу носы, утверждая право на лидерство в своём окружении, так его, впрочем, и не утвердив. Напротив – пролитая в наших детских драках какая-никакая кровь в дальнейшем постоянно служила гарантом проявления максимально бережного и терпеливого отношения друг к другу.
Лет до десяти Коля Торбик прожил с родителями в Ятвиже, и малая родина постоянно бередила в нём ностальгические чувства. В первые два года после переселения он довольно часто наведывался в свою полностью покинутую людьми лесную деревеньку, ездя туда по летнему времени на велосипеде. Проявление такой не свойственной Колиной натуре сентиментальности на фоне его излишне колючего и неконтактного характера меня всегда приятно удивляло и подкупало. Поэтому я иногда ненавязчиво напрашивался его сопровождать. Коля не возражал. Ему – это чувствовалось – даже импонировало, что я по его прихоти всегда выказывал готовность составить ему компанию.
В очередной раз, одним из погожих сентябрьских дней после школьных занятий мы покатили на велосипедах в Ятвиж по лесной дороге, из-за редкого пользования уже начавшей зарастать меж узких колей лозовым подростом. Вирус соперничества подвигнул нас мчаться непременно наперегонки. Мы молча, чтобы не сбить дыхание, катили по извилинам дороги, не уступая один другому – колесо в колесо. А на очередном крутом повороте мы вдруг на всей скорости налетели на неожиданно возникшую перед глазами стену… Этой стеной оказались стоящие поперёк дороги лоси. Уже начался их гон, и два быка сцепились рогами в драке за обладание самкой. Запомнилось мало чего… Удар велосипедного колеса о неожиданное препятствие, короткое трение лицом о грубую шерсть вместе с удушьем от запаха разгорячённого звериного тела, полёт в воздухе через это препятствие и не очень удачное приземление. А потом – бег. Панический. Ибо догадка – с кем пришлось столкнуться, хоть и через секунду, всё же ожгла мозг. Коля как-то сразу вырвался вперёд. И бежал нормально, на своих двоих. Верите ли – до сих пор помню, как мелькали его ноги прямо перед моими глазами… А я, не справившись в спешке со сместившимся центром тяжести своего долговязого тела, никак не мог выпрямиться и… скакал, как обезьяна, на четвереньках. Но никто нас не преследовал, лоси были заняты сами собой, и мы вскоре остановились. Оттуда, где за деревьями уже едва просматривались тела бившихся лесных великанов, слышны были звуки ударов их рогов, шумное дыхание неприятелей и их утробные стоны. Жалобно тренькнул звонок на руле чьего-то растаптываемого велосипеда…
Однако понаблюдать за лосиным поединком даже издали нам долго не пришлось. Вскоре менее искушённый в подобных смертельных боях противник уступил сильнейшему и бросился наутёк. Причём, в нашу сторону. На этот раз мой коренастый друг намного отстал от меня в спринтерском беге…
Назавтра в такое же время мы, переживая за свои оставленные в лесу велосипеды, рискнули посетить злополучное место. Идти туда, естественно, пришлось уже пешком. Турнирная арена лесных гладиаторов являла собой довольно унылое зрелище. В диаметре десяти метров вся мелкая растительность была вусмерть затоптана и поломана. Изрытая острыми копытами земля – вся в лосиной бурой шерсти, на которой виднелись капли и целые сгустки засохшей крови. А наши велосипеды оказались покорёжены до такой жуткой степени, что восстановлению уже вряд ли могли подлежать. Даже просто катить их в руках из-за сильной погнутости колёс и выломанных спиц не представлялось возможным. Но оставлять бывший недавно добротными великами металлолом в лесу было как-то жалковато, и мы решили в руках донести останки велосипедов до села. По дороге домой, обсуждая случившееся и, в конце концов, убеждаясь, что не уцелела ни одна из запчастей, забросили свою ношу в канаву. Родителям каждому из нас пришлось плести что-то своё. У меня, например, была версия угона…
Где-то в классе восьмом мы с другом нежданно-негаданно попали на самую, что ни на есть, настоящую лосиную охоту. С нас-то всё и началось. Мы часто, то совместно, то порознь, бывали в лесу. И однажды ещё по чёрной ноябрьской тропе обнаружили кем-то раненую в нижнюю часть правой лопатки лосиху. Она подпустила нас к себе очень близко, с трудом поднялась и, сильно хромая, смогла медленно пройти всего несколько сотен метров. Мы не стали более беспокоить несчастное животное. Некоторое время понаблюдали в пределах дальней видимости, убедились, что лосиха снова улеглась и по-тихому ушли из этого места. По возвращении из леса сразу же обратились к Гулю Сергею Алексеевичу – учителю математики близрасположенного от нашего села сиротского дома-интерната, неизменному активисту местной охотничьей братии. Гуль, расспрашивая о лосихе, усердно, но безуспешно «колол» нас на предмет участка леса, о котором шла речь. Но мы, хитро уходя от прямых вопросов, темнили и недвусмысленно клонили разговор к тому, что, дескать, покажем «объект» прямо на месте… Надо же было как-то отстоять наше право на участие в добыче подранка… И учитель, понимая весь расклад, это право оспаривать не стал, но выдвинул условие нашего…безружейного присутствия на предстоящей охоте, типа в качестве всего лишь проводников. Однако заявил об этом Сергей Алексеевич с эдакой кривой усмешечкой, сам, видимо, слабо веря в точность исполнения его установки. Да оно и понятно – не мог он сказать иначе, несколько лет до этого многократно преследующий меня и моего друга в лесу с целью изъятия наших незарегистрированных ружей. Но здесь ситуация складывалась как бы в нашу пользу. Да и таились мы со своими подпольными одностволками к описываемому времени уже скорее по укоренившейся привычке, нежели из-за панической, как ранее, боязни одной только тени нашего давнего преследователя. Гуль, человек по своей природе непоседливый и предприимчивый, привыкший принимать быстрые решения, к вечеру того же дня умудрился оформить в районном охотобществе официальную лицензию на отстрел одного лося и организовать бригаду из местных охотников. И охота состоялась. И именно по нашей же с Николаем прихоти – в незанятое от школьных занятий ближайшее воскресенье. Явились мы к месту общего сбора, конечно же, со своими ружьями. Гуль полушутя-полусерьёзно потребовал показать ему наши патроны, а потом вознамерился, было, изъять их, но остальные охотники, более лояльные к нам, не дали свершиться этому глумливому поползновению. Впрочем, тщательно снаряжёнными накануне охоты пулевыми патронами нам с другом воспользоваться так и не довелось. И отличиться перед старыми и опытными охотниками, как мнилось в тайных грёзах, к сожалению, тоже не сподобилось. Участок леса, куда нас всех доставили на двух конных подводах родственные Гулю братья-лесники Зимновы, мы с Колей по прибытию на место добросовестно указали. Правда, не без тайного умысла преднамеренно слукавили в обозначении границ и сектора поиска подранка. Охотники, рассыпавшись цепью, стали прочёсывать угодья. А мы с Колей, незаметно отстав, направились непосредственно к месту последней лёжки лосихи. И довольно быстро нашли эту лёжку. Но она оказалась пустой. Эти прошедшие несколько дней раненое не в жизненно важные органы животное всё же кое-как перемещалось в небольших пределах в поисках пищи, что нами, молодыми и неопытными, совершенно не учитывалось. Слава богу, наш с Колей примитивный обман с исчезновением из стрелковой цепи не успел раскрыться, потому что вскоре послышался единственный выстрел, а следом и громкий, созывающий всю команду, голос удачливого охотника. Один из членов бригады, колхозный тракторист, был тут же отряжен за своим трактором в село, так как возникло совместное решение доставить тушу лосихи для более чистой разделки прямо на подворье Гуля. А чтобы скоротать время, такие же непоседливые, как и их родственник, лесники Зимновы на своих подводах быстренько доставили всю бригаду охотников в одно из крепких урочищ своих обходов и сумели оперативно организовать парочку негромких, но донельзя грамотно продуманных загонов. В итоге было добыто двое прибылых волков. Потом последовала трудоёмкая верёвочная трелёвка лосиной туши на тракторную телегу по спущенным с неё доскам, дорога в село, не менее тяжёлая разгрузка добычи, толкотня на нешироком дворе Гуля с подготовкой к разделке и сама разделка лосиной туши, снятие шкур с волков и прочая, сопутствующая подобным мероприятиям суета. Почти всем нашлось какое-то дело, и мы с Колей были у мужиков нарасхват на подсобке – принести, отнести, подать, подержать, полить на руки горячей воды… Возни хватило до самого вечера. А в доме уже вовсю шла другая суета: составлялись в ряд столы, из досок, положенных на стулья и табуретки, городились длинные лавки, звякала носимая посуда, из кухни клубами валил пар, разнося по всему дому непередаваемые никаким словом ароматы готовящейся свеженины… А потом был настоящий пир. Праздник на потребу удалых охотничьих душ и тяготеющих к обильному мясному блюду мужских желудков. Хозяйка дома, Ефросинья Григорьевна, наша неизменная биологичка, в школьных стенах – дама, в общем-то, непредсказуемо нервная и предельно строгая, поборница чуть ли не армейской дисциплины, в своих, домашних условиях была сама доброта и предупредительность. Покрыв свои старомодные букли цветастой косынкой, в таком же пёстром переднике, с раскрасневшимся от горячей стряпни лицом, она радушно рассадила за столы одетых далеко не в самую чистую одежду охотников, с шутками-прибаутками командуя этими грубоватыми во дворе, а тут, перед столами, стеснённо и несмело топтавшимися мужиками. И потом успевала везде: и вовремя водки в стопки подлить, и следить за тем, чтобы тарелки у охотников не пустели от исходящего паром горячего мяса, и разговор нужный поддержать, и тост сказать, и хорошую песню запеть. Весёлым и обильным запомнился нам с другом Николаем тот стол. Вроде пивший наравне со всеми, но каким-то чудом остающийся по-прежнему трезвым, мастерски наяривавший на баяне Гуль, распевшаяся с мужиками неузнаваемо весёлая Гулиха, только на мгновение делавшая строгие гримасы в нашу с Колей сторону, если ненароком замечала в наших руках украдкой наполненные стопки. Хватило там и смешных охотничьих рассказов и прикольного экстрима, когда в самый разгар застолья один из братьев Зимновых встал из-за стола, попросил тишины и задал всем вопрос – вкусны ли недавно поданные к столу котлеты. В ответ мужики дружно загудели – куда как, мол, хороши котлеты: и мягкие, и вкус изумительный, прямо во рту тают. Кто-то ещё добавил, что на баранину смахивают. Вот тогда Зимнов, выдержав нужную паузу, и объявил, что котлеты-то из волчатины… У некоторых мужиков после этих слов, особенно у не по местному интеллигентного Панькова Евгения Эдуардовича, лица из красных сделались зелёными… Однако обошлось, никого не стошнило. Под водку всё пошло. Зато насмеялись вдосталь. Впечатления того памятного застолья после лосиной, а заодно и волчьей, охоты живы в моей памяти до мельчайших подробностей и по сей день…
Надо сказать, что в благословенные 70-е годы на малой моей родине лосей в наших лесах развелось, как говорят, не меряно. На их отстрел, даже сугубо лицензионный, было наложено кем-то сверху жёсткое табу. И эти животные начали терять страх перед человеком. Довольно часты были случаи посещения ими деревень и даже окраин городов. Нередко лосей можно было видеть среди коровьих стад, выпасаемых в наших местах на залесеных неудобицах и лесных полянах. Помню, как я пацаном, начитавшись популярной детской литературы о лосиных фермах, мечтал найти в лесу лосёнка и вырастить его в домашних условиях, чтобы ездить на нём верхом и запрягать в специально сделанные сани… И – нашёл-таки однажды в конце апреля. Красненького такого симпатягу. Но до выращивания дело не дошло. Не успел я налюбоваться им как следует – объявилась мамаша. Хорошо хоть вовремя услышал её шумное приближение, иначе мне было бы несдобровать. Пришлось отсиживаться на дереве и вынужденно наблюдать, как нервная лосиха-мать, то металась туда-сюда с заложенными ушами и сверкающими злобой глазами, то неожиданно замирала и, вытянув шею и нервно раздувая ноздри, пыталась по запаху определить, куда так неожиданно исчез двуногий враг, оставивший свой запах на её дитяти…
Как-то одной из вёсен я не на шутку взялся заготавливать для нужд семьи берёзовый сок и ради этого не ленился каждое утро до школы бегать с вёдрами в лес. И однажды, помнится, пришлось в предрассветных сумерках пройти буквально через ещё не распавшееся с зимы стадо лосей. Они густо стояли на опушке леса и слева и справа, и впереди меня. Я гремел пустыми вёдрами, покрикивал, пытался отпугнуть их, они лениво уступали мне дорогу, но только лишь на каких-то пять-десять метров. И продолжали стоять, спокойно наблюдая за мной…
В последнюю зиму перед окончанием школы охотился я со своим другом Торбиком Николаем и ещё двумя приятелями-односельчанами и их гончими собаками на границе нашего и Новозыбковского районов. Мы прочёсывали ровные ряды уже вымахавшей выше человеческого роста сосново-берёзовой посадки, изредка порская в надежде побудить с лёжки зайца. Неожиданно впереди меня метрах в двадцати появился лось-рогач. Рога-лопаты – широченные, на весь ряд. Сохатый остановился и, повернув голову, спокойно рассматривал меня. Я отступил левее на несколько рядов, но не прошёл и пяти метров, как мой путь снова перегородил тот же лось. Пришлось возвращаться на свой прежний ряд. Но не тут-то было: впереди опять замаячили широкие рога. Что это ещё за шутки? Я в нерешительности остановился. Мои товарищи, находящиеся правее меня, судя по их негромким репликам, уходили вперёд. Облик спокойно стоящего лося с неагрессивно поставленными торчком ушами побудил и меня к дерзости – подойти ближе. Я, держа ружьё в руках в вертикальном положении, медленно прошёл больше половины разделяющего нас расстояния. Лось – в пяти метрах от меня. Стоит всё также спокойно. В глазах – ничего кроме любопытства. Уши всё также направлены в мою сторону. «Ну, ты и наглец, дядя», – подумалось. Оставив ружьё наготове в правой руке и вытянув вперёд левую, я со всей осторожностью, буквально воробьиными шажками стал приближаться к крупу сохатого. Не берусь судить о лосиных нервах, но мои в этот момент были в запредельном напряге. Сердце колоколом отдавалось в висках. Казалось, я не дышал уже целую вечность… Оставались какие-то сантиметры, но лось стоял, как вкопанный, только шевельнулись под шкурой бедренные мышцы, подтягивая заднюю ногу – эдакое вынужденно-ленивое уклонение от нежелательного контакта. Не знаю, чем бы всё это закончилось в своём естественном продолжении, но где-то впереди неожиданно грянул выстрел. Лось с приседанием дёрнулся, как будто ткнули его в зад острым шилом, прыгнул на соседний ряд, и пошёл, резко заворачивая влево, ходкой рысью, обильно сыпанув вкруговую по снегу своими желудёвыми экскрементами… Я не внял громкому крику одного из моих товарищей: « Литвин, пильнуй, на тебя пошёл», потому что в тот момент мне было не до зайца. Я стоял, не чувствуя ватных ног, и обалдело смотрел вслед уже скрывшемуся в густой посадке лосю. Смотрел, восстанавливал дыхание и пытался осмыслить произошедшее. И почему-то удивлялся: рога у этого сохатого в разлёте чуть ли не на весь ряд в посадке, а, надо же – пошёл торпедой по густежу, и хоть бы где ветка колыхнулась…
Чем объяснить подобное поведение дикого животного? Одна из рабочих версий: вырос этот лось среди людей на каком-нибудь лесниковском подворье, ибо в описываемое мной время некоторые работники лесного хозяйства низового звена жили со своими семьями не в деревенских условиях, а на лесных хуторах и кордонах. Например, краем уха я слышал не то байку, не то правду, что один из тех же братьев-лесников Зимновых вырастил в своём сарае подобранного в лесу лосёнка. Правда, нет ли, но того выращенного лося, братья, якобы… благополучно съели по случаю гостившего у них ведомственного лесного начальства. Но были ведь и другие лесники. Кто-то, может, вырастил да и выпустил на волю уже взрослого лося. А если и не так, то, скорее всего, отсутствие в то время жёсткого охотничьего прессинга способствовало потере у лосей естественного страха перед человеком. К тому же у животных, как и у людей, встречаются экземпляры, наделённые, скажем так, излишним… любопытством. А вот пришлось бы встретиться с этим же рогачом в непосредственном ареале его обитания в гонный период, да не догадаться уступить ему дорогу, а ещё и спровоцировать своим неправильным поведением на агрессию, и итог такой встречи уже трудно было бы спрогнозировать в пользу положительного для безоружного человека исхода.
Приведу один случай из имеющегося актива. Это было ещё на родной Брянщине, перед последним школьным учебным годом. Когда-то давно от западной окраины нашего села начиналось болото, имеющее своё название – «Косово болото». И тянулось оно в северную сторону сравнительно узкой извилистой полосой на добрый десяток километров, расширяясь, как дельта большой реки, только в соседнем Новозыбковском районе, со временем зарастая, соответственно мелея и распадаясь на отдельные болота, именуемые там уже, как «Рыловичские болота». Зыбкие, одним словом, места, давшие, очевидно, и название городу Новозыбкову. В годы моей ранней юности уже вовсю набирало обороты такое экологическое бедствие, как огульное осушение болот. Мелиорация заболоченных, свободных от леса и просто открытых сельхозугодий была провозглашена делом всенародным, проводилась с размахом, соответствующим раскрученному идеологическому маховику и выделенным государством под всю эту «болотную индустрию» колоссальным материальным средствам. И обширнейший природный оазис Рыловичских болот, формирующийся естественным путём многие сотни лет, за зримо короткий промежуток времени посредством применения мощной техники под перезвон пропагандистских фанфар был «успешно» осушён. Но вопреки прогнозам многих государственных деятетелей – не ставший в наших нечернозёмных местах в результате сих действий плодородным регионом для сельскохозяйственного земледелия и растениеводства, а превращенный в настоящую пустыню. Где вокруг на многие километры – сколько глаз хватало – по совершенно голой, испещрённой трещинами, серо-глеистой и твердокаменной земле, хрустящей при ходьбе ссохшейся чешуйчатой поверхностной коркой, сновали одни лишь худые ящерицы, где не росла даже сорная трава… Но рядом с окраиной нашего села, куда почему-то не добралась техника и амбиции мелиораторов, от всего Косова болота осталась небольшая, в каких-то пару десятков метров, более или менее глубокая лужа с вечно ржавой и мутной водой. Но и на этом жалком водно-болотистом пятачке почти ежегодно умудрялось держаться несколько выводков чирков. В августе, с открытия охоты по перу, почти всех их, как правило, выбивали местные охотники, но иногда что-то из утиных семей доживало и до самого отлёта. И вот как-то сентябрьским хмурым предрассветным утром я появился на «Косовом», даже не имея целью добыть утку, а так, скорее движимый ностальгическими чувствами по однажды удачно сложившейся августовской охоте на этой луже. Мелиорация мелиорацией, но туман в низине на месте бывшего болота стоял тем утром густой и плотный. Я торопился и решил пересечь низину напрямую. Но окунувшись в молоко тумана, я быстро потерял ориентировку и никак не мог пробиться не только к самому Косову, но и вернуться назад, чтобы обойти вокруг эту чёртову низину. Время шло, я продолжал блудить в тумане без всяких ориентиров, уже не таясь, издавая при ходьбе гораздо больше шума, чем обычно на утиной охоте. Чем, наверное, и привлёк к себе непрошеного гостя – лося-рогача, которому, естественно, не могло понравиться появление на «его территории» возможного соперника и конкурента. Неожиданно возникшие из тумана широченные рога сохатого повергло меня в шок… Я знал, что в период гона в головах самцов что-то перемыкает, и облик человека может вызывать у некоторых из них вместо обычного страха желание померяться силами. Признаюсь – паника овладела мной так сильно, что я не нашёл ничего лучшего в той ситуации, чем броситься наутёк. Лось – за мной. Я заметался вправо-влево, как тот бекас, успев на бегу для профилактики выстрелить вверх, но это нисколько не отрезвило моего преследователя и не уменьшило его агрессивные амбиции. Спасло меня только само болото, находившееся, как оказалось, совсем рядом, и в воду которого я влетел со всего маху. Лось почему-то за мной в Косово не полез, ещё некоторое время побушевал на берегу и медленно удалился, растворившись в тумане. А я, перезарядив одностволку, стоял в не глубокой, но спасительной для меня воде, наверное, битый час, пока выглянувшее из-за леса солнце не рассеяло предательский туман. Об охоте на уток уже не думалось…
Согласно учению широко известного учёного-физиолога, академика Павлова поведение животных обусловлено узкими рамками наследуемых инстинктов, благоприобретённых безусловных и условных рефлексов. В этом учении нет места рассудочной деятельности, будь то речь об инфузории, улитке, или том же лосе или собаке. С высоты современной биологической науки уже ясно, что далеко не во всём Павлов, возводя своё учение в абсолют, был однозначно прав. Равно, как и англичанин Ч.Дарвин со своей теорией о происхождении видов. На рубеже 19-го и последующего столетий многие нестыковки в их теориях просто не замечались из-за недостаточности накопленного научного материала. В свете же современных воззрений теории этих биологов во многом не то чтобы кардинально пересмотрены, но фундаментально дополнены. Все составляющие общебиологической науки – суть науки не точные, и застывших догм, незыблемых постулатов в них не должно быть по определению. В последнее время, например, биофизики и прочие смежники по общим научным изысканиям уже вплотную подошли к теории вселенского разума, господствующего буквально во всём сущем на нашей планете, включая даже неорганическую материю. Так что теперь уже устаревшей павловской методикой и его практическими опытами со слюноотделением даже малую толику сложных поведенческих реакций у животных никак не объяснить.
Не отступая далее от предметного повествования, я намерен рассказать одну давнюю историю, связанную с лосём, в качестве примера, только подтверждающем личные умозаключения предыдущего абзаца.
Конец августа 1978 года. Будучи студентом, я, тем не менее, активно охотился на уток вблизи тёщиной деревни на Мстиславщине, проводя там большую часть своих летних каникул. Водоплавающей дичи в то благословенное для охоты время было просто не меряно, даже не смотря на то, что в той местности с подходящими водоёмами был, что называется, напряг. Если не брать в расчёт мелкие лужи и мелиоративные каналы на лугах, то в моём распоряжении было всего два более или менее подходящих для охоты болота. Одно, расположенное в совершенно открытом со всех сторон месте среди полей и называемое местными жителями коротким словом «Мох», и второе, образовавшееся в незапамятные времена на месте бывших торфоразработок. Я охотился в основном на торфяном болоте, оно мне почему-то больше нравилось, там и дичи было погуще, и находилось оно ближе к дому. Но доставать утку, даже чисто битую, в иных случаях на торфяном болоте не всегда представлялось возможным – такая дрыгва, топь, зыбь и хлябь, что не приведи господи… Ухнешь, как в преисподнюю, и поминай, как звали. Поэтому стрелять я старался только на периферии, и то, если поднятая на крыло птица тянула наружу, а не в заросшие камышом, осокой, рогозником и чахлыми кустами болотные недра. Весь периметр болота зиял язвами окопов – жители этой, не изобилующей лесами местности, до последнего времени ковырялись в уже бедной настоящим торфом глеистой почве, добывая себе на зиму какое-никакое топливо. Более старые окопы с течением времени затягивало водой, они неумолимо зарастали по краям сопутствующей месту растительностью, создавая уже привычный для глаза болотный ландшафт…
Крупную кряковую утку я удачно выбил единственным выстрелом из суматошно взорвавшейся стаи сразу же при подходе к крайним окопам. Она упала, судя по характерному всплеску воды, в один из недалёких и ещё доступных для подхода окопов. И я, осторожно ступая по опасно шатающимся узким торфяным перешейкам, стал пробираться к месту падения добычи. Но и пяти метров не прошёл по лабиринту перешейков, как в одном из крайних, но уже успевших заполниться водой окопов неожиданно увидел рогатую лосиную голову… Причём – живую, с налитыми кровью, выпученными от ужаса глазами. При моём появлении голова запрокинулась, полузабитые чёрной торфяной грязью ноздри задвигались и шумно, вместе с утробным стоном, выдохнули воздух. Тело попавшего в этот природный капкан несчастного животного, невидимое под слоем торфяной жижи, дёрнулось, колыхнулось в очередной тщётной попытке освободиться из болотного плена, и снова обессилено замерло. Я невольно попятился – перешеек между окопами, на котором я в тот момент стоял, зыбился и дрожал, грозя обрушиться и низвергнуть меня в воду. Ступив на твёрдую почву и сразу же забыв о сбитой утке, я стал лихорадочно соображать, чем помочь попавшему в беду лосю. Но было слишком очевидно, что одному мне не справиться. Пришлось спешно покинуть болото и бежать в деревню за подмогой. Мне нужно было застать хоть кого-то из деревенских мужиков не столько свободными от домашних дел, сколько в трезвом здравомыслии, что по случаю вечернего времени в выходной день было, в общем-то, весьма проблематично. Пока бежал, мысленно проанализировал то, с чем мне пришлось столкнуться. Лось, конечно же, пришлый, возможно, из соседней смоленщины, изгнанный более сильным соперником после поединка, гон лосей как раз должен набирать обороты. Во всяком случае, в безлесых угодьях вблизи тёщиной деревни появление лося – большая редкость. Ясно и то, что в болотном окопе зверь сидит уже давно, не менее суток, выбился из сил, смирился и затих, коль утки так спокойно располагались почти рядом с ним…
Вопреки моим мрачным ожиданиям я сразу же обнаружил занятого работой на своём подворье моего недавнего приятеля и тёзку, единственного в деревне охотника А.Ильина (местные почему-то иначили его фамилию, и звался он по-уличному – Шурка Драчев). Надо отдать должное этому разбитному и контактному мужику с хрипловатым баском: ему, тогда сорокалетнему гармонисту и заводатару любого веселья, не колхозным бы плотником работать, ибо имел он прирождённый дар организатора. Драчев тут же подсуетился найти «рабсилу» – нескольких выпивающих за магазином, но ещё относительно вменяемых мужичков, и находящуюся там же их запряжённую лошадь. Ну а нужный в таком деле тяг и искать не пришлось, моток толстой пеньковой верёвки приличной длины оказался прямо в телеге. Торопясь, прибыли на место. Так, нет ли, но мне показалось, что тело лося ещё больше засосало в грязевую трясину, шеи уже не было видно, даже нижняя часть головы погрузилась в чёрную торфяную жижу по самые ноздри. И глаза не выражали ничего кроме смирения со своей участью. Драчев, оценив ситуацию, споро затянул верёвочную петлю у основания лосиных рогов, привязал другой конец к конной телеге, прикрикнул на мужиков, чтобы те дружно схватились за верёвку, и дал отмашку тянуть. Одна попытка. Другая. Невзрачного и слабосильного колхозного коника грубо понукали под уздцы, били по напряжённому крупу и острой хребтине палкой, да он, казалось, и сам старался, тянул, что было духу, но – всё бесполезно. Одной лошадиной силы и наших рук явно не хватало. С третьей попытки из колыхающей чёрной хляби уже начала показываться шея лося и часть груди, но неожиданно лопнула верёвка… Отдышались, переругиваясь, что не взяли впопыхах вместо пеньковой более прочную капроновую верёвку, связали концы имеющейся в наличии, приступили было к работе снова, и тут Драчев ослабил хватку, поднял руку и просипел сдавленным голосом: «А ну, тиха, мать вашу…». Где-то, может, в километре от нас тарахтел невидимый за высокими лозовыми кустами трактор. Шура недоверчиво оглядел всех нас, на секунду покосился на сиротливо торчащие из плотной грязи рога сохатого, скривил потное лицо в недовольной усмешке, помял кадык на шее, и, обращаясь почему-то только ко мне, решительно пробасил в своей обычной разговорной манере: «Звиздёжь всё ета, Сашка… Пупы развяжутся у мальцав, а всё дарма… И тяжок трухлявы нейки, едрить твою в живот… Ну, ляди тут, я – щас, пабягу за дапамогай». Уже на ходу обернулся: « Ты, Сашка, ета… край у ямцы парушь отсюль, можа тады спрытней пайдёть…». И – исчез за кустами.
Пользуясь отсутствием слишком деятельного «бугра», один из мужиков достал из мятого пиджака недопитую в деревне бутылку вина и предложил продолжить прерванную тризну. Я наотрез отказался, переживая, что шея лося снова стала заметно погружаться в трясину. Да и драчевский совет я оценил, нужно было делом заниматься. Мужики допивали по очереди прямо из бутылки красное, как кровь, вино, а я ногой аккуратно обваливал отвесную стенку окопа, делая её по возможности более пологой. Безудержно хотелось дотянуться рукой до горбоносой морды зверя. Нет, не с целью приласкать и успокоить, как мы пытаемся это делать в подобных случаях с домашними животными, я ни на минуту не забывал, что передо мной всё-таки зверь дикий, и я мог бы, сам того не желая, любым необдуманным поступком только навредить делу. Но желание это, импульсивно возникнув, крепло и становилось просто непреодолимым. Опустившись на колени, я осторожно дотронулся одними пальцами до перепачканной грязью переносицы, а потом, осмелев, стал поглаживать всей пятернёй по скулам лосиной головы, дотягиваясь почти до самых рогов и вполголоса шепча что-то ласковое. Лось, вопреки моим опасениям, не запаниковал. Ему – и это было слишком очевидным, судя по начавшим медленно опускавшимся векам – не были неприятными мои прикосновения, скорее наоборот. Скажу больше, хоть и рискую показаться кому-то необъективным или не правдивым: когда, услышав звук приближавшегося к нам трактора, я неохотно оставил своё занятие и поднялся с коленей, то внутренне чуть не задохнулся от открывшейся мне истины – из полуприкрытых веками глаз лося текли слёзы… Можете сколько угодно сомневаться, ваше право, но, клянусь, я это видел! И будь я неладен, если скрою – у меня самого тогда защипало в глазах и сдавило в горле…
С прибытием многослойно замызганного навозом старенького колёсного трактора, водимого каким-то совсем уж молоденьким на вид трактористом в насквозь перемазученной одежде, и Драчева, пристроившегося на запятках тракторного прицепного устройства, дело пошло веселей. Да и то не сразу. Верёвку заменили тросом, однако мальчишка-тракторист всё ещё не садился за руль, ему определённо что-то не нравилось, он хмуро ходил вокруг, зачем-то приподнимал голой ладонью колючий и проржавленный трос, щурил глаза, чесал своей мурзатой, замасленной пятернёй голову, присматривался, соображал. Мы все в нетерпеливом ожидании наблюдали за этой его непонятной тягомотиной. Наконец хлопец, видимо, найдя какое-то решение, хмыкнул что-то про себя, отцепил от трактора петлю троса и полез в кабину. Газанул чёрным дымом, трогаясь с места. Драчев не выдержал, подбежал с вопросом, матеря парнишку на чём свет стоит. Тот – ничего, не смутился: «Не ругайсь, дядь Шур, ща буду, скокну митулям, тутока недалёка нешта ёсть… привалаку приспасобу, а так ничога ня будить, ще утопим этага вашага…». Действительно, вскоре парнишка вернулся, волоча за трактором на другом, более тонком и коротком тросе какую-то металлическую штуковину толщиной с двухсотлитровую бочку – где-то валялась вблизи болота, а наш хлопец когда-то увидел, да вовремя под случай о ней вспомнил. Теперь большой трос, лёжа на этой круглой железяке, похожей на бабину, при натяжении должен был тянуть лося именно вверх, не позволяя зарываться головой в торфяное месиво и ненароком захлебнуться. «Второе рождение» нашего страдальца, благодаря техническому усовершенствованию аборигенного «вундеркинда» прошло теперь без всяких там потуг, схваток и осложнений. Старенький колхозный труженик МТЗ-80 покашлял чёрным дымом, набирая обороты, помалу тронулся, трос натянулся, ещё несколько мгновений – и горемыка-лось, весь серый от облепившей его тело глеистой слизи, заскользил вслед за трактором уже по тверди. Гораздо сложнее оказалось освободить животное от намертво затянувшейся на его рогах петли троса… Мне, Драчеву и мальцу-трактористу пришлось с полчаса, обдирая себе руки о колючий трос, основательно повозиться. Полупьяные мужики, уже ненужные нам, только толклись под ногами, мешали своей галдёжью и бестолковыми советами. А вот зверь, заметьте – дикий зверь, за всё время этой, по существу, должной быть неприятной для него процедуры вёс себя на удивление спокойно, совершенно не оказывая нам никакого противодействия. Наконец и это осталось позади. Лось теперь был свободен, но продолжал всё ещё лежать на земле. Первым покинул нас тракторист – время вечернее и оставленная им работа ждать не будет. Мужики тоже засобирались, расталкивая своего сомлевшего от вина и заснувшего прямо на земле собутыльника. Лось в это время зашевелился и сделал первую попытку встать на ноги. Не удалось. Но и этого оказалось достаточным, чтобы трусоватые мужики насторожились, оставив в покое своего мертвецки пьяного сотоварища. Через минуту-другую, со второй попытки – получилось. Рогач постоял, покачиваясь и приседая на задние ноги, и медленно двинулся прочь от болота. Мы с Драчевым чуть отошли в сторону, а мужики – те вообще в панике попрыгали на телегу и, понукая коня, ретировались ближе к кустам. На пути у лося остался только одно препятствие – живое, но трупом лежащее и вусмерть пьяное. А вот дальше произошло нечто неожиданное… Лось, двигаясь медленно и неуверенно, дошёл до безмятежно спящего человека, постоял возле него, опустил голову и, как мне показалось, обнюхал лицо, а потом… несколько раз лизнул его. Язык у всех травоядных парнокопытных шершавый, как наждак, но на профессионального пьяницу это не подействовало, в ответ он только промычал что-то невнятное. Сохатый аккуратно обошёл лежащего человека и поковылял, пошатываясь, то и дело оступаясь и припадая на задние ноги. Перед кустами ещё раз остановился и, повернув шею, долго смотрел на нас, после чего исчез из виду. Первым в силу своей крестьянской приземлённости опомнился Драчев, обозначив себя коротким нервным смешком, и тут же, лукаво не мудрствуя, сразу выпалил: «Во как… Видал? Скажи кому – хрен поверють… Не, ну ты видал, Сашка – какомутась апойку, хто нажрався и руки аб трос не марав, ласюга харю лижить, а нам с табой дайжить не пакланився»…
С минуту Драчев молчал, хмурясь и что-то про себя решая, потом посветлел лицом и уверенно заключил: «Канешне… Мы ж с табой, Сашка, охотники… Нам ён морды лизать ня будить, ня думай… А так, праз етага лайдака ён усим нам и падякував. Правильна я кажу, Сашка?»…
Комментировать вывод моего охотничьего друга, каким бы примитивом он не попахивал, я тогда не стал. Да и сейчас не хочу. Ибо есть в нём, этом драчевском выводе, какая-то житейская правда.
А вот вам случай малообъяснимой неадекватности в поведении лося-самца по отношению к человеку. Это случилось где-то в конце 80-х годов уже на Рогачёвщине. Численность лосей ещё держалась здесь на предельно высоком уровне. Где-то в средних числах июля я приехал в лес на своём мотоцикле «Днепр». Просто так приехал, без особой цели. Видимо, тихий летний вечер к тому располагал. Решил пройтись несколько километров по угодьям, спокойно, ни о чём не думая, посидеть где-нибудь в тишине, подышать хвойным духом – словом, отмякнуть душой после чрезвычайно нервного рабочего дня. Но только отошёл от мотоцикла на какую-то сотню метров – впереди на свежевспаханной противопожарной полосе появился лось. Очень крупный, в самом рассвете жизненных сил. Повернув ко мне голову и неподвижно застыв, он некоторое время внимательно меня рассматривал. Впрочем, как и я его. Наконец, лось медленно развернулся и продвинулся в мою сторону метров на десять. Все растительноядные копытные не отличаются хорошим зрением, и это действие было вполне объяснимо: воздух неподвижен и запах человека не достиг пока лосиного обоняния. Подумалось – решил лесной великан рассмотреть меня получше. Ну, что ж, можно и помочь ему в этом: я тоже сократил расстояние между нами ещё на десяток шагов. Уже вполне достаточно, чтобы зверь опомнился и ретировался, уступив мне дорогу. Но не тут-то было – лось в свою очередь двинулся навстречу, остановившись от меня всего лишь в каких-то двадцати метрах. Вот это уже никуда не годится. Я подобрал сухую палку внушительной толщины и со всего размаху хватил ей по ближайшей сосне, громким голосом сдобрив хлёсткий удар ещё и пересоленным трёхэтажным… русским выражением. В другом случае этого с лихвой хватило бы, чтобы белёсые ноги чересчур любопытного сохатого унесли бы его от меня куда-нибудь подальше со всей возможной скоростью. Но этому лосю звучный хряск сломавшейся при ударе суковины и человеческий голос послужил, наоборот, катализатором к ещё более тесному знакомству. Похоже, чувство страха перед человеком ему было вовсе неведомо. Не скажу, чтобы от такого неадекватного поведения лося я сильно запаниковал, однако же счёл благоразумным медленно, не поворачиваясь к зверю спиной, отступать к мотоциклу. Я пятился, а рогач с готовностью двинулся следом, держась от меня в каком-то десятке метров. Судя по торчком стоящим ушам и кажущемуся незлобным выражению глаз, зверем двигало какое-то прямо-таки аномальное, не свойственное в большинстве случаев любопытство. Но кроме внушительных размеров, что может говорить только о зрелом возрасте, животное было достаточно упитанным и явно пышущим здоровьем. Угадай, что у него в голове, что он намерен делать дальше, и что от него вообще можно ожидать? Я и в других случаях человек далеко не робкого десятка, но неизвестность в намерениях противной стороны как-то, знаете ли, выбивает из колеи… В общем, пока я, идя задом наперёд, достиг мотоцикла, это вынужденное отступление изрядно потрепало мне нервы. Но и на этом ещё не всё закончилось. Вид мотоцикла или, быть может, его запах возбудили в моём преследователе отнюдь не лучшие чувства. Лось заложил уши, вздыбил длинную шерсть на загривке, потряс рогами-лопатами и нервно сапнул, почти так же, как это в большинстве случаев делает, рассердившись от чего-то, наш домашний крупнорогатый скот. И даже в глазах лося зажёгся какой-то неприятный злой огонёк. Что ему не нравилось, чем я ему не угодил – оставалось только догадываться, но мне пришлось в буквальном смысле слова раза три обходить мотоцикл, уклоняясь от его горбатой морды. И что характерно: бык не наклонял голову, не угрожал мне своими более чем внушительными рогами – он тянулся ко мне именно мордой, губами, раздувал ноздри, пытаясь обнюхать. Впрочем, кроме рогов и копыт передних ног, под которые я не без оснований опасался угодить, пугала эта ничем не объяснимая навязчивость в поведении зверя. Только после того, как мне с нескольких торопливых попыток, наконец, удалось вставить ключ в замок зажигания и резко просигналить, он отпрянул от мотоцикла. Но не исчез, а отбежал метров на двадцать, развернулся и застыл, как изваяние, уставившись на меня. Мотоцикл завёлся не сразу… Ещё не остывший мотор, привычный, тем не менее, к постоянным карбюраторным подсосам, на этот раз захлебнулся от топливной передозировки, долго чихал и стрелял выхлопами несгоревшего бензина. Чёртов лось от этих звуков, способных запросто отогнать даже крупного хищника, только тряс рогами, но с места не сходил…
До бывшей тогда ещё с грунтовым покрытием дороги «Рогачёв-Быхов» было недалеко, метров триста, но ехать до неё пришлось снова по всё той же узкой пожарной полосе, на которой из опасения ненароком закопаться ведущим задним колесом в отвале песка – особо не разгонишься. И даже мельком не оглянёшься, хоть и казалось, грешным делом, что лось снова преследует меня, вот-вот догонит, подцепит рогом, стянет с мотоцикла и… Выскочил, наконец, на дорогу, газанул, немного проехал, оглянулся – нету чёрта горбоносого, отстал, слава богу. Ещё метров триста протрясся по грунтовке и снова оглянулся. Ну, надо же: уже стоит мой ненормальный лось, как истукан, на дороге и смотрит мне вслед…
Вот пусть хоть кто-нибудь попробует найти достойное объяснение приведённому мной случаю. Я искал. И первое, что приходит в голову – лось был вирусоносителем бешенства от укуса уже больного волка или лисицы. Известно ведь, что клиника этой страшной болезни тем и отличается, что вирус поражает в первую очередь мозг, и дикие животные в прогрессирующей стадии бешенства теряют страх перед человеком, и вообще ведут себя неадекватно. Но параллельно с этим – резко теряют аппетит и, следовательно, вес, приобретают в послелатентный период развития болезни всё более истощённый, как бы неряшливый вид. У больных животных и шерстный покров в этот период уже тусклый, и движения неуверенные, и взгляд рассеянный, не сфокусированный, и обильное слюноотделение, и ещё ряд менее значимых, но легко узнаваемых признаков. А ведь ни одного из этих признаков не было у «моего» ненормального лося. Многое просто противоречит этой слишком «лёгкой» версии. Тогда что же?.. Выращен кем-то из людей, скажем, соседнего Быховского района, где хватало в описываемое время по глухим лесным углам абсолютно изолированных хуторов? Потянуло к встреченному в лесу человеку, а потом разозлило, что не похож он на его бывшего кормильца? Казалось бы, и эта версия не лишена оснований. Но и против неё напрашивается веский аргумент: не мог «такой» лось пережить несколько охотничьих сезонов. Его бы легко отстреляли либо по праведной лицензии, либо по неправедному браконьерству, но конец был бы один, раз сам на рожон лезет. Поэтому обе приведённые версии по существу бездоказательны. Так, одни предположения…
Потом были смутные 90-е годы, не очень сытные, как вы, должно быть, помните. Разгул беспредела, коснувшегося буквально всех сторон нашей жизни, не исключая охоты и природопользования. Поголовье аборигенных лосей было, прямо скажем, запредельно подорвано в основном летними (да-да, не удивляйтесь, именно так – летними) вечерами «умельцами», имеющими к тому времени по-настоящему зверовых лаек. Кабану тогда тоже доставалось, но последний многоплодностью, пластичностью и приспособляемостью к разным условиям существования намного отличается от лося в выгодную сторону. К тому же кабан, судя по всему, «серьёзно и надолго» вошёл в моду у наших «новых белорусских» охотников, в большинстве своём молодых, предприимчивых и нахрапистых. Эти кроме прессинга всё же организовывали кабанам какую-никакую подкормку в зимнее время и законодательно «застолбили» в местах, где постоянно держатся кабаны, специальные «зоны покоя». По большей части именно наличие этих «зон», а отнюдь не пресловутая зимняя подкормка чрезвычайно поспособствовала тому, что кабан не только выжил под жёстким прессингом 90-х годов, но значительно расплодился и ныне вполне благоденствует. Чего нельзя сказать о лосе. И только в последние два-три года в наших местах отмечаются очень редкие случаи появления в угодьях лосиных следов и экскрементов. Пока что ещё реже лось балует взгляд натуралиста и природолюба своим видом, как говорится, вживую. Теперь, правда, при случайной встрече с человеком лесные великаны исчезают из поля зрения в паническом беге. Что и говорить – досталось им… Так или иначе, но процесс вроде бы пошёл в сторону позитива, и всё ещё, даст бог, возвратится «на круги своя».
Не могу сказать, что мои встречи с лосями ограничивались только приведёнными в этом рассказе случаями. Их было множество, этих встреч, включая и случаи эпизодических охот.
Но это уже совсем другие истории. И, боюсь, они банальны своей похожестью друг на друга. В них нет, как бы это сказать… изюминки, что ли. Поэтому не будем о них…


08.02.2012 г. г. Рогачёв